May 24th, 2010

изабелла


"По аллее мне навстречу идет молодая особа. Воскресное утро, и я уже видел ее в церкви. На ней светлый изящный костюм, маленькая серая шляпка и замшевые серые туфли. Ее зовут Женевьева Терговен, и она мне кажется странно чужой.

Она была в церкви с матерью. Я ее видел, видел Бодендика, а также Вернике, который не в силах скрыть свое торжество. Я обошел весь сад и уже перестал надеяться, что увижу ее, и вдруг Изабелла одна идет мне навстречу по аллее, где листья уже почти облетели. Вот она, тонкая, легкая, элегантная, я гляжу на нее, и ко мне снова возвращаются вся былая тоска по ней и блаженная радость, и моя кровь кипит. Я не в силах говорить. Я знаю от Вернике, что она теперь здорова, мрачные тени развеялись, да я и сам чувствую это: она вдруг очутилась тут, совсем другая, чем раньше, но она тут вся, уже никакая болезнь не стоит между нами, из моих глаз и рук рвется на волю вся полнота моей любви, и головокружение, как смерч, поднимается по моим артериям и охватывает мозг. Она смотрит на меня.

- Изабелла, - говорю я.
Она снова смотрит на меня, между глаз ложится морщинка.
- Простите? - спрашивает она.

Я не сразу понимаю, в чем дело. Мне кажется, я должен ей напомнить прошлое.
- Изабелла, - снова говорю я. - Разве ты меня не узнаешь? Я Рудольф.
- Рудольф? -- повторяет она. - Рудольф? Простите, как вы сказали?

Я смотрю на нее с изумлением.
- Мы ведь с вами много раз беседовали, - говорю я наконец.
Она кивает.
- Да, я долго прожила здесь. И многое забыла, извините меня. А вы тоже здесь давно?
- Я? Да я тут у вас никогда и не жил! Я приходил сюда только играть на органе. А потом...
- На органе, вот как, - вежливо отвечает Женевьева Терговен. - В часовне. Как же, помню. Простите, что я на минуту забыла об этом. Вы очень хорошо играли. Большое спасибо.

Я стою перед ней с идиотским видом. И не понимаю, почему не ухожу. Женевьева, видимо, тоже не понимает....
...Я выскользнул из ее рук, точно газета из рук уснувшей крестьянки. Она уже ничего не помнит. Словно она очнулась после наркоза. Время, проведенное здесь, в лечебнице, исчезло из ее памяти. Она все забыла. Она опять Женевьева Терговен и уже не знает, кто был Изабеллой. И она не лжет, я это вижу. Я потерял ее, не так, как боялся, - потому что она принадлежит к другим кругам общества, чем я, и возвратится туда, - а гораздо мучительнее, глубже и безвозвратнее. Она умерла. Она еще жива, и дышит, и прекрасна, но в тот миг, когда другое существо в ней вместе с болезнью исчезло,  - она умерла, утонула навеки. Изабелла, чье сердце летело и цвело, утонула в Женевьеве Терговен, благовоспитанной девице из лучшего общества, которая со временем выйдет замуж за состоятельного человека и даже будет хорошей матерью.

- Мне пора, - говорит она. - Еще раз большое спасибо за вашу игру на органе.

...
Мне очень хочется уйти, но что-то заставляет меня остаться. Если человеку представляется случай помучить себя, он не так легко откажется от этой возможности. Появляется Бодендик, он неожиданно человечен. Потом приходят мать и дочь, и начинается банальный разговор цивилизованных людей. Матери лет сорок пять, она довольно полная, шаблонно красивая и так и сыплет легковесными, закругленными фразами. На все она сразу и не задумываясь находит ответ.

Я наблюдаю за Женевьевой. На краткий миг мне чудится, будто сквозь ее теперешние черты, как сквозь черты утопленницы, вдруг проступает ее прежнее, взволнованное, безумное, любимое мною лицо; но его тут же смывает плещущая вода болтовни о санатории, оборудованном по последнему слову медицины -- обе дамы упорно называют лечебницу санаторием, -- о живописных окрестностях, о нашем старинном городе, о всяких дядях и тетках, находящихся в Страсбурге и Голландии, о трудных временах, необходимости религиозной веры, качестве лотарингских вин и прекрасном Эльзасе. И ни слова о том, что когда-то меня так взволновало и потрясло. Все как бы опустилось на дно, словно его никогда и не было.

Я скоро откланиваюсь.
- Прощайте, фрейлейн Терговен, - говорю я. - Вы, кажется, уезжаете на этой неделе.
Она кивает.
- Разве вы сегодня вечером еще разок не заглянете к нам? - спрашивает меня Вернике.
- Да, я приду к вечерней службе.
- А потом зайдите ко мне, выпьем. Вы не откажетесь, сударыни?
- С удовольствием, -- отвечает мать Изабеллы. -- Мы все равно будем в церкви.

Вечер оказывается еще мучительнее, чем день, мягкий свет его обманчив. Я видел Изабеллу в часовне. Сияние свечей плыло над ее головой. Она сидела почти неподвижно. При звуках органа лица больных казались бледными плоскими лунами. Изабелла молилась: она была здорова.

Не становится легче и после службы. Мне удается перехватить Женевьеву при выходе из часовни и пройти с ней вперед. Вот и аллея. Я не знаю, что мне сказать. Женевьева кутается в пальто.

- Какими холодными становятся вечера, - замечает она.
- Да. Вы уезжаете на этой неделе?
- Да. Хотелось бы. Давно я не была дома.
- Вы рады?
- Конечно.

Говорить больше не о чем. Но я не могу сдержаться, ведь я слышу те же шаги, и так же белеет ее лицо в темноте, и в душе возникает то же мягкое предчувствие.
- Изабелла, - произношу я, пока мы еще в аллее.
- Простите, как вы сказали? - удивленно спрашивает она.
- Ах, -- отвечаю я, - просто я назвал одно имя.

На мгновение она задерживает шаг.
- Вы, наверное, ошиблись, - отвечает она затем.- Меня зовут Женевьева.
- Да, разумеется. Изабеллой звали кого-то другого. Мы иногда об этом с вами говорили.
- Да? Может быть. Ведь говоришь о стольких вещах, - виновато замечает она. - Поэтому иной раз кое-что и забываешь.
- О да!
-Это кто-нибудь, с кем вы были знакомы?
- Да, более или менее.

Она тихонько смеется.
-Как романтично. Извините, что я не сразу сообразила. Теперь я припоминаю...

Я смотрю на нее с изумлением. Ничего она не помнит, я же вижу, она лжет, чтобы не быть невежливой.
- Ведь за последние недели произошло так много, - бросает она легким тоном и чуть свысока. - В таких случаях у человека в голове возникает некоторая путаница. -И затем, чтобы снова сгладить свою неловкость, она спрашивает:
- Ну и как же все это шло дальше в последнее время?
- Что именно?
- Да то, что вы хотели рассказать об Изабелле.
- Ах, это? Да никак. Она умерла.

Женевьева в испуге останавливается.
- Умерла? Как жалко! Простите меня, я же не знала...
- Ничего. Наше знакомство было очень мимолетным.
- Умерла внезапно?
- Да, -- отвечаю я. - Но так, что она сама даже не заметила. Это ведь тоже чего-нибудь да стоит.
- Конечно, -- она протягивает мне руку. - И я искренне жалею...
Рука у нее крепкая, узкая и прохладная. Лихорадочности в ней уже не чувствуется. Просто рука молодой дамы, которая слегка оступилась, но потом все исправила.
- Красивое имя - Изабелла, - замечает она. - Свое имя я раньше ненавидела.
- А теперь уже нет?
- Нет, - приветливо отвечает Женевьева."